Гомеопатическая сказка
В одном волшебном лесу тишина была не пустой, а полной. Она была подобна глубокой чаше, которая наполнялась звуками, недоступными обычному уху. Здесь не просто шумели листья и трещали сучья. Здесь говорили. Говорили все.
Мы пересекаем солнечную поляну и вступаем под своды этого леса. Воздух мгновенно меняется — становится прохладным, пряным и торжественным, как в древнем храме. Стоит прислушаться, и вместо обычного шума ветра слышится тихое, многоголосое пение. Это деревья тянули к небу свои зелёные руки и пели неторопливые гимны солнцу, облакам и звёздам.
И вдруг — лёгкий, цепкий толчок у края плаща. Не толчок даже, а будто десяток маленьких, настойчивых пальчиков ухватились за ткань.
— Прошу прощения, — раздался тихий, но очень внятный голос. — Не сочтите за беспокойство, но вы не могли бы меня… подвезти?
Оглянувшись, я увидел высокий стебель репейника с сиреневыми шариками соцветий, сплошь покрытыми мелкими колючками-крючками.
— Я Репей, — представился он. — Я тут жду попутчика уже который день. У меня свидание с любимой, она растёт у старой сосны на опушке. Обещаю, буду держаться крепко!
Что ж, отказывать влюблённому не дело. Мы тронулись в путь, и Репей, удобно устроившись на моём плече, радостно оживился:
— Ах, какое счастье — двигаться! Вы, ходячие, и не цените этого. Мы, скромные жители лесного подножья, ведём тихую жизнь. Нас часто не замечают.
Чем глубже мы заходили, тем громче становился лесной гомон. И первыми дали о себе знать папоротники. Они стояли, раскинув кружевные вайи, словно зелёные фонтаны, и их шёпот был полон важности и лёгкой обиды.
— Эх, былые времена, — вздыхали они, перешёптываясь друг с другом. — Когда мы, вместе с хвощами да плаунами, были владыками этой планеты! Леса были наши, гигантские и влажные. Мы одни из первых сушу освоили! А теперь… теперь нас в тени держат, под пологом этих выскочек-деревьев. Никто былых заслуг не помнит, — ворчали они, снова и снова возвращаясь к мысли о своей забытой славе.
А под ногами, бархатным ковром, стелился мох. Его речь была вкрадчивой, мягкой, немного спутанной, и лилась она без остановки, словно он хотел усыпить путника своим убаюкивающим бормотанием и уложить отдохнуть на свою прохладную постель.
— Как приятно здесь, в тенечке, влажно, мягко… ступай осторожней, дружок, не так быстро… вот так, хорошо… — он говорил и говорил, обволакивая сознание. Но в его тихий поток постоянно вплеталось ворчание: — Ох, и тяжёлые же у вас ботинки, всю нежную плесень мне придавливают, воздух не проходит… вечно по мне топают, вечно… — И, не прерываясь, он снова возвращался к ласковому бормотанью: — Ничего, ничего, отлежусь я… иди ко мне, отдохни…
Молодые осинки тем временем звенели листочками, как бубенчиками, рассказывая ветру свежие сплетни.
— А вон смотри, — кивнул Репей колючей головой на старый, седой лишайник на сосне. — Это Лесной Летописец. Он помнит все зимы и все лета. И времена папоротниковых лесов тоже.
И вот мы вышли на полянку, где у подножия могучей сосны алел ещё один репейник.
— Рейна! Я здесь! — воскликнул Репей. — Добрый путник, уж будь столь любезен до конца... Перенеси меня совсем рядом, к её корням!
Я осторожно исполнил его просьбу. Его колючки мягко вцепились в стебель возлюбленной, и они слились в одно радостное, сиреневое пятно.
— Спасибо тебе, — прошептала Рейна. — Без твоих добрых рук мы бы так и скучали каждый в своём уголке.
Мы пересекаем солнечную поляну и вступаем под своды этого леса. Воздух мгновенно меняется — становится прохладным, пряным и торжественным, как в древнем храме. Стоит прислушаться, и вместо обычного шума ветра слышится тихое, многоголосое пение. Это деревья тянули к небу свои зелёные руки и пели неторопливые гимны солнцу, облакам и звёздам.
И вдруг — лёгкий, цепкий толчок у края плаща. Не толчок даже, а будто десяток маленьких, настойчивых пальчиков ухватились за ткань.
— Прошу прощения, — раздался тихий, но очень внятный голос. — Не сочтите за беспокойство, но вы не могли бы меня… подвезти?
Оглянувшись, я увидел высокий стебель репейника с сиреневыми шариками соцветий, сплошь покрытыми мелкими колючками-крючками.
— Я Репей, — представился он. — Я тут жду попутчика уже который день. У меня свидание с любимой, она растёт у старой сосны на опушке. Обещаю, буду держаться крепко!
Что ж, отказывать влюблённому не дело. Мы тронулись в путь, и Репей, удобно устроившись на моём плече, радостно оживился:
— Ах, какое счастье — двигаться! Вы, ходячие, и не цените этого. Мы, скромные жители лесного подножья, ведём тихую жизнь. Нас часто не замечают.
Чем глубже мы заходили, тем громче становился лесной гомон. И первыми дали о себе знать папоротники. Они стояли, раскинув кружевные вайи, словно зелёные фонтаны, и их шёпот был полон важности и лёгкой обиды.
— Эх, былые времена, — вздыхали они, перешёптываясь друг с другом. — Когда мы, вместе с хвощами да плаунами, были владыками этой планеты! Леса были наши, гигантские и влажные. Мы одни из первых сушу освоили! А теперь… теперь нас в тени держат, под пологом этих выскочек-деревьев. Никто былых заслуг не помнит, — ворчали они, снова и снова возвращаясь к мысли о своей забытой славе.
А под ногами, бархатным ковром, стелился мох. Его речь была вкрадчивой, мягкой, немного спутанной, и лилась она без остановки, словно он хотел усыпить путника своим убаюкивающим бормотанием и уложить отдохнуть на свою прохладную постель.
— Как приятно здесь, в тенечке, влажно, мягко… ступай осторожней, дружок, не так быстро… вот так, хорошо… — он говорил и говорил, обволакивая сознание. Но в его тихий поток постоянно вплеталось ворчание: — Ох, и тяжёлые же у вас ботинки, всю нежную плесень мне придавливают, воздух не проходит… вечно по мне топают, вечно… — И, не прерываясь, он снова возвращался к ласковому бормотанью: — Ничего, ничего, отлежусь я… иди ко мне, отдохни…
Молодые осинки тем временем звенели листочками, как бубенчиками, рассказывая ветру свежие сплетни.
— А вон смотри, — кивнул Репей колючей головой на старый, седой лишайник на сосне. — Это Лесной Летописец. Он помнит все зимы и все лета. И времена папоротниковых лесов тоже.
И вот мы вышли на полянку, где у подножия могучей сосны алел ещё один репейник.
— Рейна! Я здесь! — воскликнул Репей. — Добрый путник, уж будь столь любезен до конца... Перенеси меня совсем рядом, к её корням!
Я осторожно исполнил его просьбу. Его колючки мягко вцепились в стебель возлюбленной, и они слились в одно радостное, сиреневое пятно.
— Спасибо тебе, — прошептала Рейна. — Без твоих добрых рук мы бы так и скучали каждый в своём уголке.
Я хотел уже тихо удалиться, как вдруг лесная симфония стихла. Наступила глубокая, внимательная тишина. Из самого центра рощи, от могучего Дуба-Патриарха, прозвучал голос, похожий на скрип древних земных пластов.
— Человек, — сказал Дуб. — Ты помог малому, не спросив награды. Ты услышал тихую просьбу. Поэтому мы откроем тебе нашу главную тайну.
Листья на всех деревьях замерли.
— Мы говорим не для болтовни. Мы поём, чтобы корни крепче в землю врастали. Мы шепчемся, чтобы предупредить друг друга о засухе или о буре. Мы молимся тишиной, чтобы лес жил. А ещё… мы слушаем.
— Кого? — вырвалось у меня.
— Вас, — просто ответил Дуб. — Ваши шаги, ваши голоса, биение ваших сердец. Ваш смех — для нас как внезапный солнечный луч. Ваша грусть — как тихий туман. Мы радуемся, когда вы приходите с миром. И мы грустим, когда вы уходите, забывая, что вы — часть этой песни.
Я стоял, потрясённый, чувствуя, как каждый лист, каждый лепесток, каждый клочок мха смотрит на меня. И в этом взгляде было тихое, древнее участие.
— Не забывай, — сказал на прощание Репей, уже нежно склонившись к Рейне. — Когда ветер играет листьями — это не просто шум. Это разговор. Когда под ногой хрустит ветка — она предупреждает других. А если что-то цепляется за твою одежду в лесу… может, это не просто сорняк. Может, это кто-то очень ждал встречи. Весь мир звучит. Надо только научиться слушать.
Я вышел из сказочного леса, и на моём рукаве, как память, осталась одна маленькая, цепкая колючка репейника. Теперь я всегда прислушиваюсь. К шелесту травы, к скрипу старой яблони. Потому что, возможно, где-то там, за границей нашего невнимания, нас ждут, радуются нам и тихо, на своём языке, рассказывают свои вечные истории.
— Человек, — сказал Дуб. — Ты помог малому, не спросив награды. Ты услышал тихую просьбу. Поэтому мы откроем тебе нашу главную тайну.
Листья на всех деревьях замерли.
— Мы говорим не для болтовни. Мы поём, чтобы корни крепче в землю врастали. Мы шепчемся, чтобы предупредить друг друга о засухе или о буре. Мы молимся тишиной, чтобы лес жил. А ещё… мы слушаем.
— Кого? — вырвалось у меня.
— Вас, — просто ответил Дуб. — Ваши шаги, ваши голоса, биение ваших сердец. Ваш смех — для нас как внезапный солнечный луч. Ваша грусть — как тихий туман. Мы радуемся, когда вы приходите с миром. И мы грустим, когда вы уходите, забывая, что вы — часть этой песни.
Я стоял, потрясённый, чувствуя, как каждый лист, каждый лепесток, каждый клочок мха смотрит на меня. И в этом взгляде было тихое, древнее участие.
— Не забывай, — сказал на прощание Репей, уже нежно склонившись к Рейне. — Когда ветер играет листьями — это не просто шум. Это разговор. Когда под ногой хрустит ветка — она предупреждает других. А если что-то цепляется за твою одежду в лесу… может, это не просто сорняк. Может, это кто-то очень ждал встречи. Весь мир звучит. Надо только научиться слушать.
Я вышел из сказочного леса, и на моём рукаве, как память, осталась одна маленькая, цепкая колючка репейника. Теперь я всегда прислушиваюсь. К шелесту травы, к скрипу старой яблони. Потому что, возможно, где-то там, за границей нашего невнимания, нас ждут, радуются нам и тихо, на своём языке, рассказывают свои вечные истории.
Подписывайтесь на Телеграмм-канал ВСЕЛЕННАЯ ГОМЕОПАТИИ https://t.me/vselennaygomeopatii
Записаться на консультацию https://www.spacehom.ru/cons
Записаться на консультацию https://www.spacehom.ru/cons
